Неточные совпадения
Не дай мне
Бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов
вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я… какое дело мне?
Я верен буду старине.
Но злаков на полях все не прибавлялось, ибо глуповцы от бездействия весело-буйственного перешли к бездействию мрачному. Напрасно они воздевали руки, напрасно облагали себя поклонами, давали обеты, постились, устраивали процессии —
бог не
внимал мольбам. Кто-то заикнулся было сказать, что"как-никак, а придется в поле с сохою выйти", но дерзкого едва не побили каменьями, и в ответ на его предложение утроили усердие.
Старушка, бабушка моя,
На креслах опершись, стояла,
Молитву шепотом творя,
И четки всё перебирала;
В дверях знакомая семья
Дворовых лиц мольбе
внимала,
И в землю кланялись они,
Прося у
бога долги дни.
Не
внимай козням его, плюнь на супостата, отвернись от него, обратись к
Богу истинному…
Но
Бог знал, что помещик тот глупый, и прошению его не
внял.
Не о ниспослании именно такого средства она горячо молилась еще так недавно.
Бог, видимо, услышал эту молитву. Он не
внял лишь другой. Он не вырвал из ее сердца любви к Зарудину и разлука с ним все продолжала терзать это бедное сердце, что, впрочем, она не выказывала ни перед кем, упорно продолжая избегать даже произносить его имя, и в чем она старалась не сознаваться даже самой себе.
— И жаловались, да мало только что-то
внимали тому, — по пословице: рука руку моет; я
бога возблагодарил, как из этой их компании ушел!.. — заключил Добров.
— Какого звания — мужик простой, служить только
богу захотел, — а у нас тоже житье-то! При монастыре служим, а сапогов не дают; а мука-то ведь тоже ест их, хуже извести, потому она кислая; а начальство-то не
внемлет того: где хошь бери, хоть воруй у
бога — да!.. — бурчал старик. Увидев подъехавшего старика Захаревского, он поклонился ему. — Вон барин-то знакомый, — проговорил он, как-то оскаливая от удовольствия рот.
Прими с улыбкою, мой друг,
Свободной музы приношенье:
Тебе я посвятил изгнанной лиры пенье
И вдохновенный свой досуг.
Когда я погибал, безвинный, безотрадный,
И шепот клеветы
внимал со всех сторон,
Когда кинжал измены хладный,
Когда любви тяжелый сон
Меня терзали и мертвили,
Я близ тебя еще спокойство находил;
Я сердцем отдыхал — друг друга мы любили:
И бури надо мной свирепость утомили,
Я в мирной пристани
богов благословил.
— Не оттого мы страждем, что господь не
внимает молитвам нашим, но оттого лишь, что мы не
внимаем заветам его и не мира с
богом ищем, не подчинения воле его, а всё оспариваем законы божий и пытаемся бороться против его…
Все это ничего: проклятьям
бог не
внемлет.
«Слышите, цари,
внемлите, вельможи: я пою, я бряцаю Иегове-Богу, перед которым, когда шел он, земля тряслась, небо капало, горы растаявали, и облака проливали воду.
— Славь
Бога, — крикнул он ей, скрежеща зубами от ярости, — что ты далеко каркаешь от меня и руки мои не достигнут тебя, гордись и тем, что дозволяет честное собрание наше осквернять тебе это священное место, с которого справедливая судьба скоро закинет тебя прямо на костер. Товарищи и братья мои, взгляните на эту гордую бабу. Кто окружает ее?.. Пришельцы, иноземцы, еретики… Кто
внимает ей? Подкупные шатуны, сор нашего отечества.
Губернатор дал ему тот же самый совет, которому Алымов и
внял, и смилостивился над мужиками, — он «простил их». А за то его
бог простил, и пропажа его «возвратилася другим оборотом»: дивный урожай, следовавший за голодным сороковым годом, обсеменил его поля самосевом, и Алымов «сжал, где не сеял».
— Славь
Бога, — крикнул он ей, скрежеща зубами от ярости, — что ты далеко каркаешь от меня и руки мои не достигнут тебя, гордись и тем, что дозволяет честное собрание наше осквернять тебе это священное место, с которого справедливая судьба скоро закинет тебя прямо на костер. Товарищи и братия мои, взгляните на эту гордую бабу. Кто окружает ее? Пришельцы, иноземцы, еретики. Кто
внимает ей? Подкупные шатуны, сор нашего отечества.
Бог восставит нам тебя, государь, яко древле Моисея, Иисуса Навина и других освободивших Израиля, яко от нечестивых фарисеев, разбойников и богоборцев, но прежде
внемли мне: удержи праведный гнев свой, обрати еще на милость им: не видят бо, что творят.
— Иже уста твоя моляся — воздуху молятся, а не
богу;
бог бо мыслям
внимает, а не словам, яко человеки.
— Не женится, Melanie, не женится. Серж упрям, как все нынешние университетские молодые люди, и потому он вас с сестрой Верой не слушался. Что же в самом деле: как вы с ним обращались? — сестра Вера хотела его проклинать и наследство лишить, но ведь молодые люди
богу не верят, да и батюшка отец Илья говорит, что на зло молящему
бог не
внемлет, а наследство у Сережи — отцовское, — он и так получит.
Бог, кажется,
внял его детской мольбе, и нам было послано невидимое спасение. В ту самую минуту, когда прогремел гром и мы теряли последнее мужество, в лесу за кустами послышался треск, и из-за густых ветвей рослого орешника выглянуло широкое лицо незнакомого нам мужика. Лицо это показалось нам до такой степени страшным, что мы вскрикнули и стремглав бросились бежать к ручью.
Как труп в пустыне я лежал,
И
Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и
внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Внемли же, мощная Киприда,
И вы, подземные цари,
О
боги грозного Аида,
Клянусь — до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня
внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
Внимал ему фернейский
бог!
Но
бог и тут не
внял ее молитве.